February 17th, 2014

Все еще Зальцбург


Вход в тоннель в горе, прорытый еще рабами Рима (зачеркнуто) древними здешними монахами. Теперь там многоярусная парковка, лифты, выставки и прочие магазины.
Этот вход был отражен даже в фильме "Звуки музыки", действие которого происходит в Австрии, в частности в Зальцбурге.


Собственно - вот и внутрЕ. Это проход у самого входа в нору. Там была интересная фотовыставка, где современные жители (туристы) были сняты на стилизованные под 19 век фотографии. Там же можно было и сняться самим. Платья, веера и прочих антураж прилагался. Интересно, что этот антураж высвечивал в современных людях полную непригодность для жизни той - глаза у всех злые, рожи распутные, глупые. Совсем народ стал не похож на себя прежнего. Мы не стали рисковать репутациями. Пусть все думают о нас хорошо.


Центральная площадь. Тоже была отражена в вышеупомянутом кино. Только летом там посередине фонтан, а зимой он не работает и закрыт досками. А лошадки так и ездят по кругу - от площади и по окрестным улицам. Точь-в-точь как это было в фильме с Джули Эндрюс.

Утро в курятнике

Светает. В комнате темно, шторы задернуты, из-под двери полоска света: это встал и собирается на работу младший сын. Он всегда дисциплинирован.
В кои-то веки у старшего сына кудахчет будильник на телефоне. Сын ворочается и опять затихает. Через некоторое время - опять бульканье. Та же реакция.

Спустя еще несколько минут - сцена третья - те же там же. Я не выдерживаю:
-Саша!
-Ммм...
-У тебя телефон кукарекает!
-Угу...
---------------------------
Светло. Младший давно ушел на электричку. Телефон уже молчит, или я не слышу, потому что встала, сходила в душ, пью чай на кухне. В это время часы бьют положенный час - у нас в часах звуки леса и на их фоне кукушка очень натурально кукует. Я с ужасом спохватываюсь, что кажется сын еще не уехал на работу и - о ужас! - кажется все еще спит в комнате. В отчаянье я кричу через всю квартиру:
-Саша! Вставай! Уже кукушка везде кукует!

Таково было это утро на скотном (зачеркнуто) птичьем дворе.

Новые песни о главном и старом. Валентина

Когда я ее увидела впервые? Помню очень серую неприглядную осень, конец октября, когда листья все уже облетели, сухо, холодно, неуютно. Из окна своей комнаты на 4 этаже я увидела Валю и ее мужа Борю, быстро идущих в нашу общагу, где они жили. Они были на редкость гармоничной парой. Невысокие, изящные, модно и аккуратно одетые. Но и хипповые - у Валентины сумка-мешок болталась на широком ремне не на боку, а впереди.

Меня привлекла в ней ее девичья фамилия. Она была редкой, необычной для наших краев (скорее всего, западноукраинская, закарпатская) и точно такой же, как девичья фамилия ...моей бабушки! Вот это номер! А вдруг мы родственники? Я даже и не сомневалась, что это так.
Но Валя отнеслась к этому факту прохладно, как-то равнодушно. Ну и я подостыла.

Она училась на год старше, а по годам должна была учиться старше на два года. У нее был академотпуск, о котором она не любила распространяться. Позднее я поняла, что завязано дело было на необыкновенной любви к некоему заезжему французику из Бордо, который оставил о себе неизгладимые впечатления. Ну и последствия.
Какие? Затрудняюсь ответить, думаю, что что-то из серии нервного расстройства, попытки суицида (в советское время это приравнивали к шизофрении и сажали в дурдом, полечить в воспитательных целях). По крайней мере, два года академа давал только психиатр.

О своем знакомстве она рассказала мне гораздо позже, когда мы с ней стали друзьями. Они встретились в ресторане (студенты ходили в демократичный по ценам ресторан "Золотая долина" со стипендии,чтобы хорошо наесться). Как-то так оказалось, что он там был один,и официантка, увидев студенток, спросила, не знают ли они иностранных язЫков. И на утвердительные ответ пересадила к ним беспокойного клиента.

Валя вспоминала, что он отказался от салата из свежих помидоров, сказав,что есть помидоры на ночь - фи! А они-то с подружкой хотели выбрать ему из меню самое-самое! Потом он пошел их провожать. И потом еще приходил к Вале в общежитие.

В Академгородок всегда приезжали иностранцы на всякие научные конференции. Когда я поступила в НГУ, мой папа ( а он был сотрудник КГБ) сказал мне, чтоб я не смела никогда ни за что вступать в общение с иностранцами. На мой смешок:
-А что такое случится? - он ответил:
-Случится, дура! На каждого въезжающего заводится дело, и на каждого контактирующего - тоже дело.
Если бы папа не говорил так складно и строго, я бы заржала во все горло. Вот еще чего удумали! Выражаю сомнение:
-Так таки и на каждого? Ну, меня-то не поймаешь! Я хитренько и тайненько, никто и не узнает.(Страсть, как хотелось замутить с иностранцем и подразнить папу и его КГБ.)
А он сказал твердо и отчасти печально:
-На каждого,Таня.
Во дают! Делами ворочают, что тут скажешь?

Француз был молод, женат. В далекой солнечной Франции его ждала красавица-жена, чье фото на фоне шикарного авто было продемонстрировано Вале. Был ли он влюблен в Валю или пополнял свой донжуанский список экзотикой - русская девушка из далекой Сибири звучит почти как полинезийская девушка из далекой Полинезии - неведомо. Он оставил, уезжая, записку на французском языке, Валя отдала ее переводить знакомой, а та ее потеряла. Вот такая романтическая история и тайна.

К моменту нашего знакомства Валя была замужем, и они жили в отдельной "семейной" комнате на том же 4 этаже, где жила я.

Как же я любила бывать у них! Уютно, чисто, красиво. Валя любила в быту качественные вещи. На мой день рождения она подарила мне электрический кофейник, ужасно дорогой (10 рублей), потому что мы пили много кофе, а я варила его на кухне на плите. Кофейник был со знаком качества, мы в нем варили не только кофе, но и суп из пакетиков, когда ночью внезапно очень хотелось есть, и раскипятившийся кофейник ритмично выплевывал на внешние стенки содержимое разваренного супа в виде мелкой лапши или крупы. Послужил он мне знатно! Я его, между прочим, не так давно и выбросила. Теперь в моде другие кофейники и чайники.
(Продолжение следует.)

Валентина. Продолжение

Какая же она была, моя Валя? Непростая. Внешне она была веселой, хохотушкой, с хорошим интеллектуальным чувством юмора. Однажды она сказала мне взволнованно, комментируя какой-то случай ограбления Софи Лорен:
-Я всегда говорила, что драгоценности надо держать в банке!
И продемонстрировала мне трехлитровую стеклянную банку со своими бусами и колечками.

Она, кажется, всегда могла поддержать любой разговор, любую болтовню. И с серьезным лицом могла сделать прекомичнейшие выводы, обыграв слово или ситуацию. Она могла просидеть с гостями до утра, что совершенно отличало ее от других замужних студенток.

Но мне всегда казалось, что это только оболочка, за которой никак нельзя разглядеть истинную Валю. Было что-то в ней глубоко спрятанное, что иногда прорывалось наружу тем страшнее, чем неожиданнее.

Ее родители воевали в Великую отечественную войну. Мама, в белом платье из парашютного шелка, танцевала на балу Победы с самим Жуковым. В семье каждого из нас были солдаты той войны. Но то ли потому, что чаще это были дедушки, а не отцы, тем более не мамы, то ли потому, что в наших семьях мало говорилось о подвиге тех лет, мы относились к этой теме легкомысленно, особо не вникая.
Как-то раз за ничего не значащей болтовней ее муж сказал какую-то совершенно невинную шутку на тему войны. И вдруг... Я впервые увидела Валю такой грозной. Она, не обращая внимания на присутствующих в комнате людей (а их было немало), громким голосом, четко выговаривая слова, глядя прямо на мужа, заявила:
- Я просила тебя! Никогда! Ничего! Не говорить! В подобном тоне о войне! Ты знаешь, что я это не выношу!
Все притихли. Боря как-то съежился.
Самое жуткое было то, что она случала по столу кулаком в такт каждому слову!

Мне тоже так пару раз перепало. На пустом месте. Я, помнится, плакала и ныла про несчастную любовь - и вот нате вам! Как застучит на меня кулаком по столу! А все потому, что я корявым языком плаката сообщила ей, не приемлю карьеризм, а пуще всего ценю простое и человечное. И меня, мол, на мякине не проведешь, а подавай мне истинные ценности в виде любви, где человек - мерило всех вещей. А она вдруг изменилась в лице и, став совершенно непохожей на себя минуту назад, очень недобро и угрожающе стала говорить, что расскажет всю правду обо мне предмету моих воздыханий, потому как я - дырявая крыша над головой и связывать свою жизнь с моею - обрекать себя на несчастье и ужас.

Конечно, все люди разные. И у каждого есть свои идеалы и представление, что хорошо, а что плохо. Но мне казалось, что и обозначают это люди довольно явственно. А Валя как будто пряталась. Иногда она признавалась в таких вещах, о которых я не только бы никому не сказала бы, но и в мыслях бы не посмела. Так, например, она сказала как-то, когда ее мужа долго не было с работы, и мы не знали, где он (мобильных еще не было):
-Знаешь, я частенько в таких ситуациях думаю, что он погиб. И я мысленно начинаю представлять, какое траурное платье я сошью себе на похороны.

Мы здорово надоедали ей своими визитами - уж больно хорошо у них было в комнате! Всегда тебе рады,всегда приятная беседа. И совершенно не думали, что Валя и Борис - выпускники и им надо работать над дипломом.
Конечно, мы это понимали, но хотелось оттянуть время расставания - ну вот еще один денек, а завтра не придем, и пусть себе пишут. Валя ничего не сказала, не дала понять ни разу, что мы отвлекаем. Просто однажды утром я, как всегда, помчалась к ним пить чай и увидела на на двери записку на тему "Стой! Стрелять буду!" Я на цыпочках удалилась.
(Продолжение следует).