Татьяна Ивановна (frese) wrote,
Татьяна Ивановна
frese

Categories:

Март и Оля

Астрологи говорят, что надо присмотреться к своей жизни и определить, в каком сезоне, в каком месяце происходили у вас важные события. Ну, например, смена работы, переезды, рождение детей. У одних - это чаще осенью, у других - зимой. Что-то это значит, какой-то ритм судьбы обнажается. Какой - не знаю, это надо у астрологов спросить.



К весне я равнодушна. Но она сама решает за меня, упорно повторяя из года в год свои странные подарки.

Для меня март - время нечаянных встреч. Почему-то именно в это время появляются из далекого далека нежданные гости. И в круговерти бесконечных стирок, уборок, чтения художественной литературы, когда, кажется, нет на свете ничего кроме раз и навсегда зацементированного распорядка дня, где в быстром темпе сменяют друг друга уроки, обед, магазин, вдруг появляются из волшебного мешка встречи, расставанья, обещанья.

И переносят меня эти встречи в иное время, иную жизнь, где так много сил и желания жить, где все легко, весело, все под силу, где та бездумная радость жизни, какая бывает только в молодости.

Появляется моя любимая подруга Ольга, о которой надо сонеты слагать - до того она невероятная! Проездом, на два дня. И эти дни так наполнятся той далекой жизнью, когда мы были молоды и глупы беспечны. Сама собой явится на стол моя фирменная кулебяка о четырёх этажах начинках, прослоенных блинами, а мы без устали хохочем, вспоминая прошлое.

Как поехали с ней в ее деревню где-то под Чанами (в чан её, в чан, и крышкой сверху!), чтобы вывести оставшуюся мебель, наши приключения и то, как простодушная Оля купила подозрительно дешевые колготки - тогда страшный дефицит! - в каком-то киоске "Союзпечати".
Почему они там продавались - не знаю, но стоили они сущие копейки: где-то около 2 рублей против 8 рублей в магазине. Тоненькие коготочки-паутинки были надеты Олей в ближайший ветреный день в городке. И о чудо! О диво! При малейшем дуновении ветра они надувались на ногах парусами. Тоненькие ножки подруги в движении вздувались на икрах пузырями, и величина этих пузырей регулировалась скоростью встречного ветра или Олиного движения.

Бедная моя подруга, заподозрив неладное, жалобно оглядывалась, не веря своим глазам. Что касается меня, то эти колготочные паруса совершенно парализовали мое движение в пространстве. От смеха я не могла сделать ни шага и только выдавила из себя с шипением классическую крылатую фразу:
-Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной!

Вспоминаем мы, как собирая вещи в деревне, Оля достала из-под кровати коробку с черными лаковыми туфлями на каблуках.
-Вот, - говорит. - Какие у меня еще туфли есть!

И вдруг лицо ее омрачается, она смотрит на лаковый черный задник: что это? Что это?! Задник новехоньких туфель обгрызен мышами. Да так фигурно, так ловко! Мы хохочем так, что падаем на пол.

-Вот, -повторяет Оля, - я думала, что у меня еще туфли есть. Надену их и пойду... в театр.
-Ну и иди, - подхватываю я, - очень даже можно... в театр. Может, это мода такая, оригинальная - туфли, фигурно объеденные мышами.

Вспоминаем мы и нашу вынужденную безработицу, когда бодались телята с дубом мы с облоно (стозевно и лаяй!). Жили мы тогда, как птицы небесные - целый день на улице, а ночевать идем к знакомым. Каждый раз - к другим, чтоб не сильно надоедать. В советское время быть безработным - нонсенс. Поэтому некоторые знакомые, обеспокоенные нашим тунеядством, решили устроить показательную разборку, приступив к допросу с пристрастием.

-Девочки! Так нельзя! Надо работу работать! Вот на что вы живете? На какие деньги?
Оля с достоинством отвечает чистую правду:
-Я? На свои трудовые!
Теперь мой черед дать грозную отповедь нахальным прилипалам. Я с не меньшим достоинством говорю твердо:
-А я - на Олины трудовые!

Еще один повод радостно поржать - чудесный плакат, висевший вечные века напротив ее дома в Чановском совхозе. Там, среди кочек застывшей грязи, то ли в ямке, то ли на бугорке, по дорожке, ведущей к классическому деревенскому нужнику, на железных распорах стоял огромный рабочий, который то ли молотом, то ли метлой бил по земному шару, а с него сыпались мелкие пузатые буржуины в цилиндрах и фраках. Буржуины были нарисованы в нижнем углу вечного плаката, поэтому их можно было хорошо разглядеть, что я и сделала, бегая в туалет в те три дня, что прожила у Оли.

Рабочий был велик, голова его уходила далеко в поднебесье, а вот буржуины были прямо под носом, на уровне глаз. Нарисованы они были карикатурно, неумело, как будто Бендер с Кисы Воробьянинова срисовывал. Они махали тоненькими ручками, жалкие ножки взлетали вверх, а из злобно открытого рта летели продолговатые черные капли, видимо, буржуинская злобство со слюной вылетало.
Жалкое исполнение плаката вызывало смех, потому что, ко всему прочему, стоял он по дороге в Голливуд дощатый туалет типа сортир. Сортир этот был один на весь дом.

А надо заметить, что Оля и прочие молодые специалисты жили в двухэтажном кирпичном доме, где на кухне (на втором этаже) была печка для отопления, воду в умывальник носили ведрами с улицы. Душ? Ванна? Боже упаси!
И это не в благословенной Одессе, а посреди моря-океяна Сибири!

И вот на фоне этого коммунального великолепия - рабочий побеждал буржуинов. Бедные, они летели с матушки-земли, летели в неведомо пространство.

Но самое смешное было в том, что моя подруга, прожившая в этом месте три года в качестве молодого специалиста-учителя русского языка и литературы (Пушкин-Лермонтов), которая ходила рядом с буржуинами и мимо них все эти годы, отродясь их не видывала!
Я открыла ей глаза! Как так?! Не видеть такой шедевр?! Не оценить всю мощь и глубину, грандиозность и где-то даже одиозность!
В общем, полюбили мы это произведение, пожалели несчастных буржуинов.

Поговорка "Пушкин-Лермонтов" тоже оттуда. Когда мы грузили вещи на машину, помогал нам таскать коробки с книгами и прочим скарбом бывший ученик Ольги. Красавец-немец (здесь много ссыльных немцев было и их потомков), веселый и разбитной. Он любил скорость, носился по лестнице как угорелый и на одном повороте выронил несколько книг.
Поднимая их, посмотрел на Олю (Ольгу Алексеевну) виновато и уважительно и, отряхивая пыль, сказал "с ученым видом знатока":
-Пушкин-Лермонтов!
Он потом вез нас в Чаны на железнодорожную станцию по лесным дорогам, резко поворачивая и подлетая на корнях деревьев, вылезших на дорогу. Вез так лихо и быстро, что я уже даже не боялась - мне казалось, исход поездки был предрешен. А он, поглядывая на нас, только посмеивался. Просто какой-то Селифан Чичикова!

... Кроме черных лаковых туфель, почиканных молью мышами, у Оли была отличная чернобурая шапка, как у Сарры Бернар Барбары Брыльской в фильме "С легким паром!" Оля носила ее постоянно на голове в холодные дни, а не прятала под кроватью, в надежде когда-нибудь пойти в ней в театр, поэтому шапку никто не покусал (не покусился). А я покусилась.
Напялив ее и взглянув в тусклое зеркальце на кухне, я осталась очень довольна собой. В эти три дня я ничего не ела - негде нам было есть в этом совхозе, а в магазине был только хлеб. Тут я и решила - где наша не пропадала! - поголодаю и похудею для пущей красоты.

Сказано - сделано. Из подёрнутого пылью веков зеркала на меня смотрела красотка в шапке с чужого плеча. Это скрасило мое пребывание в Олиной деревне.

Дети мои! Когда я читала "Розу мира" Д. Андреева, мое сердце тоскливо замирало от жутких кругов ада, описанных в этой книге. Низкое серое небо, серая земля, присыпанная камнями, пустыня до горизонта, без людей, без растительности. Все сжимается от ужаса, одиночества и безысходности.
Иногда мне казалось, что хорошо знаю эти пейзажи, я где-то видела их, я там уже была. Неужели душа помнит и знает эти места? Предчувствует?

Какой там! Это я, в частности, Чановский совхоз припоминала. Вот именно так, как в аду Андреева. Только прибавьте вечно орущий репродуктор, привязанный к столбу в центре деревни, у магазина, соседку по дому, молодую женщину, чей четырехлетний сынок играл с живым раненым зайцем, муча его, подставляя под перебитую переднюю лапку жестяной барабан. На мой робкий вопрос зачем и почему - молодайка, бодро и весело хлопоча по хозяйству, радостно ответствовала:
-Муж-охотник неудачно подстрелил. Щас дитя поиграет, а вечером муж зайца добьет - и в суп!

Здесь был и интернат для детей, где учителя дежурили по очереди и где после первого дежурства, на котором Оля вещала обделенным детям про "Пушкин-Лермонтов", она обнаружила дома полную голову вшей.

Это мы тоже вспоминаем, тоже смеемся. Только про зайца - нет. Зайца жалко, как и буржуинов на плакате.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments