Татьяна Ивановна (frese) wrote,
Татьяна Ивановна
frese

Categories:

Главы, будь оне не ладны! Опять, туды их в качель!

ТЕ, КТО УШЁЛ

Трепетно подходишь к доске объявлений, на которой висят списки зачисленных в университет.
Позади так много напряжения, работы, волнений, и все уже знают, судя по набранным баллам, что экзамены закончились благополучно. И все же...

Оказывается, отсеиваются студенты не только на вступительных экзаменах. Уходят потом и во время учебы, особенно в начале.
Нас в списке было 16 человек. 191-я группа, это же и весь курс. Плюс 4 человека кандидатов. Итого, весь набор – 20 человек.
Первая в списке – Женя, которая единственная получила на вступительных все «пятёрки» и имеет 15 баллов. Остальные по 14: у всех «четвёрки» по сочинению. И по две «пятёрки» за устные русский и литературу.
Математика и иностранный не в счёт, это были только зачёты.



Глядя на список, я удивляюсь: там какие-то фамилии, о которых мы и не слыхивали. Оказывается, был еще набор ребят из отдаленных уголков Сибири, из числа малых народностей, и комиссия выезжала в эти уголки природы.
Так у нас оказалась Люда Нугуурак, дочь чабана из Тувы. Хорошая девчонка, с прекрасным чувством юмора, а для меня это главное – хорошо посмеяться! У нее были отличные способностями к языкам. Она была в нашей французской группе, жила в общежитии в соседней комнате. Жила она очень бедно, потому что ей совсем не присылали из дома ни посылок, ни денег, поэтому обходилась она 40-ка рублями стипендии. А это очень мало. Я помню, что у нее не было весенних сапог, поэтому валенки она сменила на туфли, как только снег стал таять.

Мы учились тогда на ВЦ, от общежития дорога туда шла через лес. Снег таял медленно – его навалило за зиму очень много, поэтому утром мы шли по ледяным сугробам, обходя иногда очень далеко замысловато подтаявшие и чуть схваченные ледком за ночь лужи, а после обеда, возвращаясь, с недоумением останавливались возле разливанных морей, в которые превращались эти лужи за день.

Шли осторожно вброд, мелкими шажками, потому что на дне был хороший ледок, а шлёпнуться в лужу, подняв тучу пыли ледяных брызг, на потеху всему миру, а потом идти до общежития в мокрой холодной одежде было не самой радужной перспективой.

Но у нас хоть были резиновые сапожки, а Люда стояла на краю огромной лужи в башмачках, способных мгновенно не только зачерпнуть водицы, но и навсегда остаться на дне.

Помнится, я перенесла ее на руках, взяв под коленки, столбиком, а она держала наши портфели. Перед своим героическим выходом в открытое море я предупредила подругу:
– Людка! Чур, не ржать! Это все потом – на том берегу! Иначе я тебя выроню.

Вот зря я это сказала. Мы и до нашего великого путешествия по водам, предвкушая счастливое приземление, радостно хихикали, а как только я ступила на коварный лед, стали хохотать без удержу.
В общем, если я еще и посерьезнела, когда брела по скользкому дну в очень ненадежных резиновых сапогах, то Люда, сидящая у меня на шее руках, тряслась от смеха. Но мы не упали!

Она очень любила французский язык, он у нее прекрасно шёл, она пела с нами на вечере иностранного языка наши песенки. И все же она ушла в конце первого курса. Ей было и одиноко, и непривычно, и голодно. Чужая среда, другой менталитет – не это главное. В то время мы все были дети одной страны Советов, учились по одной программе в школе. Думаю, что и в Туве она жила в интернатах, потому что ее отец кочевал по степи со своими стадами, так что и общежитие ее не напрягало. Тем более что жили мы дружно.

Думаю, ей не хватало воздуха родины. Ее просторов, бескрайности, гор на горизонте, особого ветра, дующего весной из степи. Не хватало солнца, и было слишком много русского снега и зимы.
Я сама родом их тех мест и очень хорошо понимаю эту тоску.

В тот год, когда мы поступили, набрали курс матлингвистов, всего 10 человек. Две девочки были с севера Красноярского края. Не знаю, кто они были: кеты, селькупы, эвенки, но сдавали они экзамены выездной комиссии в Туруханске. Я подружилась с ними на ремонте нашего общежития в сентябре. Мы очень подружились не только потому, что были из одних мест – Красноярского края, но и потому что они были отчаянные хохотушки, а мне лучшего и не надо. Когда наш главный по тарелочкам утром делал перекличку, то, глядя в список первокурсников, он выкрикнул Люду, исказив ее фамилию:
– Нуудурак здесь?

В потоке речи и спросонья я этого не услышала, не разобрала, а одна их моих новых подруг-матлингвисток повернула ко мне лицо и, глядя черными непроницаемыми глазами, в которых зажегся какой-то огонек, сказала задумчиво:
– Он сказал нуу-дурак...

От смеха у меня ослабели колени. Я стала просто оседать, хватаясь за воздух.

Эти две девочки затосковали по своей родине раньше Люды и уехали, бросив универ, уже зимой. Я их хорошо понимала, но надеялась, что Люда останется. Её хватило только до лета.

Она продолжила учебу в Кызыле в пединституте на французском отделении. Вначале мы переписывались, строча огромные письма на четырёх листах на французском языке, конечно! Потом переписка заглохла, и я потеряла с ней связь. Как жаль, что я не могу найти Люду уже много лет ни через знакомых тувинцев, ни через Интернет.

К нашему удивлению, в списке поступивших были еще две незнакомые фамилии. Оказалось, что это студентки рабфака. Они имели рабочий стаж, учились в универе уже год на подготовительных курсах и поступили в результате выпускных экзаменов.

На первом курсе Таня Куркина, наша староста, эти две девочки и я поселились в одной комнате. Обе они были из Новосибирской области. Одна из них была странной. Эта та самая Татьяна Алпаева, которой никак не давался французский язык, о чем я расскажу в другой главе. А язык был главным предметом, мы занимались им день и ночь, и именно по нему судили о наших способностях – так нам сказали в начале учёбы. Факультет-то назывался «Языкознание», не тяп-ляп!
Но Татьяна была странной и в быту.
Когда она ушла от нас, а это случилось очень скоро, то стороной мы узнали, что Татьяна вернулась в свое деревню и стала там учительницей в школе, поступив на заочное в пединститут.
К сожалению, история ее обучения растянулась на долгие годы, ибо, когда мы уже закончили и некоторые наши выпускники пошли преподавать в этот вуз, выяснилось, что Татьяна все еще учится там.

Ушел очень быстро Слава, тот самый, что гордо был готов критиковать стихи Асадова, совсем еще мальчишка, с ветром в голове, которого студенчество и свобода закружили не в меру. Он совершенно манкировал занятиями, его понесло ветром во все стороны сразу, и мы понимали, к чему все это приведет.
Было еще начало осени, солнечно и тепло, мы вернулись с занятий, а в нашей комнате нас ждали гости. Это были незнакомы женщины – одна постарше, другая средних лет. Как только они начали нас расспрашивать про Славу – где он? как занимается? ходит ли на лекции? – я сразу поняла, кто они.

Лицо старшей было растерянным, а у второй на лице была самая настоящая скорбь. Просто классический случай! Уходя, более молодая женщина поднялась стула с трагическим выражением на лице и громко и выразительно, как в пьесе, сказала:
– Я его мать!
А та, что постарше, не попадая в тон, пискнула совершенно обыденно:
– А я бабушка.

Все это было бы трагично, когда бы не было смешно. Мне было очень смешно! Видели бы вы этого Славу! Красавец, здоровяк, жизнелюб, с отличным аппетитом (помню, приперся поздно вечером и, развалившись на стуле, вступил в какой-то спор – что первично – материя или дух? – сожрал весь хлеб, принесенный из столовой нам четверым на всю бессонную ночь, чем и доказал первичность материи. После чего удалился, чтоб не слушать наши упреки и нотации).

Слава потом закончил в Ленинграде Институт театра, музыки и кинематографии, стал телевизионным режиссером. Вот куда ему дорога-то была! Неисповедимы пути таланта!

Была еще одна девочка Наташа Кузьмина, которая училась в японской группе и как-то незаметно для меня исчезла из университета. Она тоже была странной. После экзаменов по устному русскому и литературе, которые мы сдавали в один день, она неожиданно поймала меня в холле главного корпуса, когда я, совершенно ошеломленная, опустошенная и уставшая, спускалась к выходу после всех этих экзаменов, и налетела вихрем.
– Сдала? Сколько баллов? Значит, поступила. Я тоже. Будем дружить?

И написала мне на листочке номер своего домашнего телефона.
Говорила она очень быстро, при этом лицо ее оставалось бесстрастным, невыразительным. К тому же она была белесой, какой-то незапоминающейся, высокой, худой и с прической, похожей на химическую завивку 40-летних дам.

Я не помнила, куда дела ее телефон, потому что тогда мне было совсем не до нее, к тому же жила я на краю города и мне надо было еще ехать в чужой дом, а я была уставшей и голова моя была занята другим. Поэтому перед собеседованием я подошла к ней и спросила ее телефон вновь, а она вдруг отшила меня совершенно справедливым, но недобрым замечанием:
– Я тебе уже давала свой телефон.

Она была права – стыдно разбрасываться доверенными тебе телефонами.
Наташа была напористой, очень энергичной. В каком-то смысле она помогла мне поступить, о чем я уже вспоминала, как на устном русском она влетела в аудиторию и потребовала немедленного рассмотрения ее сочинения. Мой экзаменатор Тодоров (а это был именно он!) отсел с ней в сторонку, и я слышала краем уха, как безостановочно, как пулемет, Наташа что-то возмущенно трещала, а он помалкивал. Я думала, что у нее там была «тройка». Но спустя годы мне сказали, что она сумела исправить «неудовлетворительно» на «хорошо»! Или все-таки на «три»? Кажется, ее взяли кандидатом. Вот это напор!

В самом начале первого курса она немедленно задружила с Толиком, мальчиком из нашей группы, хотя мы еще и оглядеться не успели в новой жизни. Однажды, довольно поздно вечером я увидела их, гуляющих по улице Ильича. Наташа шла впереди очень энергичным шагом, а за ней плелся понурый Толик. Она что-то трещала без пауз, с непроницаемым лицом, а он молчал. Казалось, это мама тянет сына в ненавистную школу или в гости, куда ему идти совсем не с руки. Или это давно живущие вместе супруги, где жена – командир подводной лодки, а муж привычно подчиняется и уже не ждет от жизни никаких плюшек ничего хорошего.

Потом она исчезла из универа и нашей жизни и появилась вдруг на медиане, которую мы справляли по старой снобистской привычке у меня в комнате. Почему-то она была настроена ко мне недружелюбно, даже чуть не погубила бережно хранимую и нежно любимую мою серебряную пудреницу, которую когда-то, до моего рождения, мой папа подарил маме с дарственной надписью. Она просто взяла ее из моего шкафа и бросила на раковине в умывальнике!

И хотя пришла она, когда все уже были навеселе, а значит, рады любому, ей казалось, что приняли ее плохо, особенно я. А мне вообще было не до нее и ни до кого – у меня было беспросветное горе – моя любимая подруга собиралась замуж и почти перестала со мной видеться, убегая каждый раз в пятое общежитие к физикам, где и жил ее избранник.

Были у нас и еще покинувшие нас. Но, кажется, они промчались так быстро и так неярко, что я их не вспомню.

***********************

Поем французские народные песенки для детей. "Тrems тоn pain, Маri!"
Вторая справа - Люда Нугуурак. Вторая слева - я.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments